Гусарская баллада: Табор |
 |
(принципиальная схема родственных и семейных связей)
Милош, 37 лет, цыган в полном расцвете сил, цыганский барон, избранный всем табором за свои достоинства и заслуги, муж Лачи. (Владимир Тур ака Кузнечик в Смоленске на рыбалке!)
Лачи, 33 года, цыганка с тяжелым жемчужным ожерельем на шее. Ревностно и верно исполняет отцовскую клятву, за что пользуется заслуженным уважением цыган. Никто ей в этом не перечит, во-первых, знают, что ярмо это не по своей воле тащит, да скинуть не может, во-вторых, она и повода не дает. (Лариса Ваганова, Птз)
Папуша, 51 год, старая цыганка, мать Кало, бабушка Шуко и Ляли. Мудрая, опытная, видавшая и знающая, до сих пор ходит на заработки, все ссылается на то, что «молодых учить некому», потому и работу не бросить. (Роль свободна)
Кало, 35 лет, чернявый цыган, самый взрывной и непредсказуемый, падок на крайности, но род свой и табор чтит и ставит превыше всего. Вольный как ветер в поле, но о дочерях печется, даже несмотря на опеку и заботу своей матери, Папуши. Щедрый, веселый и бесстрашный. (Олег Драздович ака RS Gelo, Птз)
Ляля, 15 лет, молодая цыганка, черная как ночь, не даром родителей звали Кало и Ратори – вся в них: волосы – смола, глаза – небо полночное. Веселая и работящая, мечтает о замужестве, да все заглядывается не на тех – одни гаджо на уме. Хоть отец ей и запретил строго-настрого об этом думать, так ведь вон и Рада за француза вышла… поет, танцует Ляля, а на уме все одно «ай золотой дай ручку погадаю, про любовь великую да дорогу дальнюю». Но крепко отцово слово держит – никак ей через это не переступить, да еще и сестре обещала вперед нее замуж не выходить. (Самсонова Фаина, Птз.)
Шуко, 18 лет, статный красавец цыган, сын своего отца, вполне готов начать самостоятельную жизнь, но в конях разбирается гораздо лучше, чем в молодых цыганках, а сестры младшие над ним только зубы скалят. (Роль свободна)
Кхаца, 16 лет молодая немного странная цыганочка, в чем-то слишком юная и по-детски наивная, в чем-то чересчур взрослая, но это ей простительно, ведь она внучка старухи Якхори, а она, говорят, была настоящей ведьмой. Правда–неправда – неизвестно, но в их роду по женской линии всегда странности были, так уж и привыкли все. Зато никто лучше ее не ворожит в таборе, слова она заветные что ли знает? (Алина Малиновская ака Ящерица, Спб)
Зор, 33 года, здоровенный цыган, прозвище свое получил за не дюжую силу и широту плечей. Был женат, но жена скончалась при родах, оставив ему дочь, Раду. Больше о женитьбе не думал, дочь любит больше свободы. (Смирнов Виктор ака Чудин, Птз)
Коста (Кхамало), 19 лет, золотоволосый молодой цыган, мать его такой же золотой была, говорили даже, что у них в роду дворянская кровь есть, дескать, кто-то с гаджэ попутался, вот и ходят теперь – макушкой сверкают. Родителей похоронил под Могилевым, так что считает себя теперь в семье главным и за сестрой приглядывает, хотя Зора, дядьку своего, всегда слушает, да и других старших цыган тоже. (Павлов Костя, Птз)
Ксанта (Коза), 15 лет, самая молодая цыганочка в таборе, зато просватанная, вот и монетка золотая на шее болтается. Родная сестра Кхамало, такая же светлоголовая, и резвая до невозможности – потому и Коза! (Кабедева Аленка ака Аргоша, Птз.)
Рада, 17 лет, единственная дочь Зора, красавица и умница, так поет – заслушаешься, во всех городах, где хоры цыганские были, ее хореводы сманивали – большие деньги предлагали, но она всем отказывала, даже слушать не хотела. (Леушева Анюта, Птз.)
Мишель Вальян (Рыч), 21 год, француз, прибился к табору под Могилевом, был принят в табор, женат на цыганке Раде, Говорят, что он то ли беглый холоп, то ли беглый солдат, но кто ж разбираться-то будет. А вот таких ловких рук в таборе давно не было, потому и ходит Мишель на заработки вместе с цыганками, не гнушается – знает, что его талант табору дорогого стоит. (Чистяков Дима ака ДимыЧ, Птз.)
Оксана (Чорди), 20 лет, малоросская цыганка, хоровая цыганка из Киева, не по своей воле покинула хор. Прибилась к табору, найдя в нем семью. Вроде и не замужем, а вроде и не вдова, о том цыгане помалкивают. (Ксения Тур ака Ксю, Птз)
Анна, 18 лет, молодая хоровая цыганка из Киева, сосватанная пару лет за хороший выкуп в Москву. Прибилась к табору меньше года назад недалеко от Москвы, рассчитывает с табором до дома добраться, цыгане вроде и не против с ней обратную дорогу делить, да может ей и в таборе Бог место определил… (Амарова Аделя ака Аллегория, Птз)
1806 год, середина лета. Табор (24 души) покидает Софию --> Бухарест --> Кишинев --> Одесса --> Киев (Брявары)
1807 год, май. Табор (25 души) выходит из Брявар под Киевом --> Чернигов --> Гомель --> Могилев
1809 год, ранняя весна. Табор (14 душ + 1 попутчик) выходит из Могилева --> Витебск --> Великие Луки --> Псков --> Новгород
1810 год, весна. Табор (15 душ) выходит из Новгорода --> Петербург --> Новгород --> Ярославль --> Владимир --> Рязань --> Липецк -->Старый Оскол
1811 год, начало лета. Табор (14 душ) выходит из Старого Оскола --> Орел --> Тула --> Москва
1812 год, середина лета. Табор (14 душ) покидает Москву --> Смоленск
Писано Лялей в Москве в 1812 году со слов кочевой цыганки-болгарки Папуши.
Откуда пришел наш табор? Я скажу, из Египта, из страны фараонов, потому и кличут нас фараоново племя. Но давно это было, то ни бабка моя не видела, ни ее бабка.
Еще скажу, что барон наш, Тагар, чтоб ему земля пухом, едва не осел в Софии, это в Болгарии главный город, но видно судьба нас яркой звездочкой манит и по миру ведет, - вернулся как-то с ярмарки, собрал табор и в Россию двинул.
История эта началась лет пять назад, наш Баро тогда кофарил, знатным купцом слыл – многие только к нему за коням и шли. Торговал он как-то с русским заезжим, Михаилом Соболевым, тот все мечтал невесте своей белую кобылицу пригнать в подарок – обещал за нее любого золотом осыпать. Ну а что мы, ромалэ, кобылку белую не найдем? Нашли Соболеву кобылку, а он давай открещиваться, ничего, дескать, не обещал, и знать не знаю, а вы все, цыганы – голытьба да ворье, вам и обычный куш за коня сойдет… Баро ничего не ответил, встал из-за стола – в ресторации дело было – плюнул ему в ноги, да говорит при всех: «Я сам, ром, цену себе знаю, и барыши мои такие, что тебе и не счесть, все кольцо твое хваленое золотое§ жемчугом осыплю». Сказал так, глазищами черными сверкнул и вышел, а лошадку потом барыне одной местной подарил.
Табор наш тогда в достатке жил, нужды не знал, коль и впрямь охота золотое кольцо жемчугом усыпать, так за жемчугом дело не стало бы. Вот и собрал баро семьи, все как было на духу пересказал, и велел лошадей седлать да скарб по кибиткам тащить. Всех не неволил, многим остаться предложил, кой-кто даже остался – прикипел на насиженном месте да от кочевой жизни отвык совсем – только счастливо ли им там живется на чужой земле? – Бог даст, счастливо.
А мы в дорогу вышли, семей пять двинулось, а то и больше. В Россию.
Баро тогда своей дочери на шею ожерелье жемчужное одел – много в нем ниток переплелось – да в каждом городе на пути, в каждой деревне и селе Баро главному хозяину свой жемчуг подносил, всякому по разному, кто как встретит – кого осыпал, кому под ноги метнул, кому подарком поднес. Так и шли.
Первую зиму мы стояли в Бряварах под Киевом, пришли туда уже по первом снегу. Шли через Румынию, были в Бухаресте, я там свой родной табор встретила, нас ведь, меня да подружку мою красавицу Шукар, еще девчонками из родительских шатров выкрали братья Шандор и Тагар - самые завидные женихи во всех Болгарии. Из Бухареста в Кишинев двинули, с неделю там чужих коней пасли, а оттудова в Одессу на ярмарку кофарить отправились. Дела хорошо пошли, так что всех цыганок, кому положено, новым золотом увешали - вот и задержались до снега.
Зимовали хорошо, холодов так и не дождались, зато вдоволь снега было, ребятня все баб снежных катала, а кто постарше, так снежные битвы с местными устраивали. А еще бывало в Киев наведывались, на тамошний цыганский хор поглазеть – такого никто из наших и не видел, чтоб цыгане как барины одевались да на публику зубы скалили. Только Баро наш да цыгане, кто постарше, не одобрили такие визиты, потому что потянулась к нам цепочка из послов хореводовых – все цыганок к себе сманивать пытались, ведь не зря говорят, что лучшие голоса цыганские землю босыми ногами меряют. Раду нашу, дочку Зора, чуть тайно не увезли, да мы ее отбить успели, после этого нам Баро даже смотреть в сторону Киева запретил.
Только не этим история с цыганских хором киевским кончилась, а другим совсем.
Были у нас в таборе два цыгана, Милош, зять нашего Баро, и Янош – ему уже возраст к тридцати годам, а он все бобылем ходит. Так вот начал этот Янош на глазах сохнуть, думали сначала - заболел, а он нет, оказалось, девка из хора в сердце запала. Умру, сказал, а моей будет. Когда уж они там перемигнуться успели, не знаю, но я потом я с этой Оксанкой один только раз пошептаться успела, чтоб узнать, согласна ли.
Вот как только первое тепло пришло, табор наш в дорогу снялся, а Янош от всех тайно в Киев свернул и Оксанку эту прямо от крыльца родительского, на коня посадил и прочь оттуда по центральному малоросскому тракту, только их и видели. Может и погоня была, да мы про нее ничего не слышали.
Свадьбу решили через неделю играть, чтоб следы остыть успели – так всех одноглазая Якхори надоумила, а ее у нас всегда слушались, ни разу ее советам наперекор не шли. Была ли она ведьмой в сам деле, я не скажу, но что-то у них такое было в роду по женской линии, вообще род странный был, много, видно, в нем кровей намешалось: бывало, дети с золотыми волосами рождались – совсем на цыган не похожие. Якхори только отмахивалась: «У кого волос золотой, а у кого и сердце».
В назначенный день свернули к Днепру, встали табором, стол накрыли – все честь по чести, гуляй ромалэ, но все нежданно бедой обернулось. Посреди свадьбы, как молодые на брачное ложе ушли, и часу не прошло, как Янош невесту краденную из шатра выкинул и давай ее колотить да словами грязными ругать, а та только лицо руками закрывает и воет. Тут сам Баро вмешался, остановил Яноша, а цыганки сразу Оксанку за кибитки увели – с глаз подальше.
До ночи жених несчастливый на весь Днепр голосил: «Не возьму ее, нечистую! Не нужна такая! Гоните ее цыгане! Гоните, Бога ради!» и простынь чистую цыганам в лицо тыкает, а у самого глаза от дури да от слез мутные.
Тагар ночь до утра думал, со старухой советовался, и днем весь табор собрал и говорит: «Оксанку, ромалэ, Бог простит, а Янош сам знал, что берет, так и нечего теперь глотку луженую драть. Заставлять их жить, как муж с женою, не стану, но и гнать Оксанку из табора не позволю. Если ей дороги обратно нет – пусть остается». На том и ниточка наша с Киевом оборвалась. Оксанка при таборе осталась, клялась потом, что честная, даже я сама слышала, как она на иконы божилась. Лачи ее за свою сестру держать стала, ведь почти и породнились как будто. Янош в тот же год из табора пропал, никто не знает куда, видно не смог с краденой невестой рядом жить да песни ее ночами у костра общего слушать. А Оксанка быстро к кочевой жизни привыкла, научилась всему у цыганок, и по доброй воле в молодухах не один год отходила, от свадьбы той ей остался лишь шрам на лице маленький, да имя новое – Чорди.
Зима следующая пришла к нам снова с бедой. Мы как раз под Могилевом встали и собирались зиму ждать, как у Баро нашего жена слегла в лихорадке и через неделю отдала Богу душу. Баро, как ее схоронил, так и ходил до весны темнее тучи и молчал все – и все молчали - знали, как крепко Тагар свою жену любил. Потом он пить начал, а весна уже идет, потом и лето – в дорогу надо, а он одно молчит, а если кому и скажет слово, так ясно только, что не жилец он на этом свете без своей красавицы Шукар, как украл ее тогда без выкупа, так и жизнь свою заложил.
Так мы и следующей зимы дождались: мужчины кое-как начали на конях барыши делать, да и женщины на заработки ходили исправно. Только не стало в таборе ни покоя, ни порядка – хоть волком вой, а никто с бедой сладить не может, даже старуха Якхори помалкивала.
Вот эта тишина могильная еще большей бедой и обернулась, кому бедой, а кому и могилой. Одна только ночь прошла, а как жизнь надвое разделила – сколько душ цыганских с собой под утро унесла. В каждой семье потеря, сколько слез пролили тогда – даже и вспомнить страшно такое. Поговаривали, будто купчики из конного ряда цыган потравить решили, чтоб доход не перебивали, но кто ж знает, за руку из никто не ловил. Тогда и Баро наш горемычный успокоился, к жене на тот свет отправился, да от всей семьи его только дочь младшая, Лачи, и осталась. Да много еще кого не стало. Старый Кошло умер, многие жен потеряли, золотоволосые Ксанта и Кхамало вовсе без родителей остались – хорошо хоть дядька их, Зор, под крыло сразу обоих прибрал, только молодых смерть обошла – не тронула. Из стариков одна Якхори осталась, так вот, как только вой по схороненным над шатрами стихать начал позвала она к себе Лачи, и долго они вдвоем говорили. Что тогда одноглазая ведунья наговорила – никто не знает, но на следующий день у Лачи на шее снова ожерелье жемчужное повисло, и не разобрать то ли подарком дорогим памятным, то ли ярмом.
Днем табор совет держал, много чего говорили, а сделали, как Якхори сказала – в тот же день снялись и в дорогу вышли. Сама она уходить наотрез отказалась, видно было ей за кем и здесь присмотреть, она ведь «своих» никогда не кидала, вот и в Софии три года назад дочь свою оставила, чтоб за осевшими таборными приглядывала, она у нее тоже со странностями, с даром родовым была. А с табором внучку свою любимую отправила – спорить никто не стал, знали ведь, что их семья испокон веку весь наш табор берегла. Якхори с каждого колена цыганку отметила – Кхаца ведь той ночью мать потеряла, так бабка велела, чтоб за ней приглядывали, особо наказала Папуше, Чорди да Раде.
Наконец погрузили немногочисленный скарб по кибиткам, простились без лишних слов и в путь тронулись, снова кочевые, только потерянные какие-то, будто голову свою в Могилеве оставили. А на тракте к табору француз какой-то привязался, только его и слушать никто не стал – каждый свою ношу к себе по-новому примерял, кто счастья искать шел, кто долю горькую мыкать, а кто и цыганский жемчуг русским под ноги метать.
А француз тот так и шел следом за кибитками и день, и другой, и неделю, вот уж и цыгане к нему присматриваться начали, знакомство завели - веселым парнем оказался, по-русски хорошо говорил, да и по-цыгански быстро учиться начал. Много о себе рассказывал, о других расспрашивал, он раньше учительствовал, а теперь вот решил мир посмотреть – с попутными караванами и до Малороссии добрался, а сам все о России грезил. Цыгане посовещались немного, спросили у Кхацы, а та в ответ только рассмеялась звонко, так и решили не гнать француза – все лишние руки в дороге. Да и Мишель, так его звали, без дела не сидел, когда час свободный выдавался, учил молодежь грамоте русской да счету. Когда на зимовье до Новгорода добрались, уже и не разобрать было, вроде он цыганам не свой, а вроде и не чужой совсем, да еще и с Радой они, дочкой Зора, так друг на друга глазами зыркали – любо дорого глядеть. Весь табор уже ждал, когда француз свататься станет.
Не долго ждали, вечером однажды, еще до первого снега встал перед табором Мишель и сказал так, что никто и не ждал: «Каяться хочу! Я ведь пошел с вами из корысти, да в пути свою любовь встретил. Отдайте мне Раду в жены – не губите – всю жизнь с вами разделю…» и пустился что-то про прошлую жизнь рассказывать, про карту, да про клад заветный, про предательства его и дорогу корыстную, да про то, как к табору прибился. В том цыгане разбираться не стали: одно поняли – врал. Махнули руками да по шатрам своим потащились, но тут всех Зор словом остановил. «Подождите, - говорит, - ромалэ! Сколько ж нам можно по дорогам людей раскидывать. Вину его пусть Бог меряет, а сейчас Раде решать. Мил он ей, так пусть и живут вместе, а нет – сам уйдет, и гнать не будем!» Рада с ответом тянуть не стала, быстро согласие дала, но Зор так просто дочь отдавать не спешил. Под утро только договорились, что к весне Мишель соберет три тысячи рублей выкупа за дорогую невесту, а тот еще и поклялся венчаться с ней в церкви, и чтоб непременно по православному обряду. Тут уж никто из цыган сомневаться в нем не смел, уж если человек веру готов ради любви менять, значит, есть она, любовь эта, значит любые условия влюбленному по плечу.
Француз и правда к весне выкуп собрал, ему в том многие таборные в тихую помогали. А Кхамало да Ксанта больше всех, они втроем придумали на базар ходить и представления устраивать, раздобыли где-то шкуру, навернули на француза – чисто медведь вышел, Кхамало жилет отцовский надевал и пояс красный да хлыст брал в руки, а Ксанта платье выискала, наподобие каких барыни носят. Придумали действие несложное, да пару трюков вставили: а публика в восторгах да денег полный карман. А еще Мишель, его за такие заработки в таборе Рычом прозвали, ловко фокусы разные показывать умел, говорил, что на службе солдатской научился, мол, веселый у него командир был.
Весной Рыч за невесту выкуп отцу принес, тут и свадьбу по всем обычаям справили. Вскоре и в путь тронулись, молодые еще венчаться хотели, но их уговорили до Петербурга обождать. Только эта дорога пустой оказалась, табор и в город не пустили – у них, дескать, законы и запреты соответствующие, указами подтвержденные… да цыганам и не жаль нисколько. Лачи тогда к самому говорливому подошла да ручку на прощанье попросила, коли не страшно светлейшему, да в ладошку ему целую жменю жемчуга высыпала, а потом и говорит потом громко так, да со смехом: «Ну нет и ладно, только вы уж нас, барины, уважьте, сделайте милость, проводите людей кочевых хоть до развилки». Говорит, а сама отходит да под ноги себе жемчуг по камешку кидает. И ведь проводили, толпою да с шумом и криками, вот ведь стыд-то какой бывает, дэвлалэ! А молодые в Новгороде обвенчались, как сами и хотели.
Вот в начале лета из Новгорода вышли кругом по России, Рыч даже карту раздобыл, так они с Милошем на пару путь проложили, вот уж чего отродясь не делали! – да и не пригодилось, конечно, так больше из интереса и баловства ради. Хоть и дождливое лето было, а поколесили мы хорошо, сколько городов прошли - впервые столько. На зиму в Старый Оскол направились – у Зора там родня была, цыгане радовались после зимовья, в Москву собирались, а там уж и ближе к дому можно.
Табор под новый год наконец выбрал нового барона - Милоша, он и сам того достоин и у прежнего барона на хорошем счету был, раз он за него дочь единственную отдал. Зор в Старом Осколе просватал свою племяшку, но только замуж сразу не отдал – и девчонка мала, 13 лет только исполнилось, да и не в его правилах так скоро свадьбу играть, но монетку золотую Ксанте на шею по всем правилам навесил и обещал через год - два вернуть «ценный товар» жениху.
Кажется удача сопутствовала нам, все ладилось и дорога была легкой да быстрой. К августу мы добрались до Москвы, а уж тут-то столько всего диковинного да невиданного, что Милош согласился здесь до весны встать, благо цыганкам люди с большой охотой потянулись, да с еще большими деньгами, да и мужчины барыши хорошие на базарах имели, а весной решили тронуться в Смоленск, потом и на свадьбу сговоренную да и до дому, до родной Болгарии.
Февраль, 1812 г
* золотое кольцо России – поскольку современного понятия в то время еще не существовало, мы понимаем под золотым кольцом – круг значительных центральных российских ярмарок, где и конями торговали, и не только.
Писано Лялей в Смоленске в 1812 году со слов и мыслей своих собственных.
Расскажу еще про табор наш, да про род наш. Как остальные, так и мы живем. Я, да брат, да отец. Сколько помню, - все кочуем с места на место. И в Румынии бывали, и в Болгарии – сами оттудова будем, и в Малороссии, и по России немало колесили, даже под Москвой стояли.
В Москве наши же цыгане тож есть, только осели давно, прижились, уж и не гадают, коней не торгуют, а все больше по ресторациям хорами поют. Так поют, что гаджо им денег не жалеют.
Видели, как наши цыганки в платьях барских разгуливают, да с извозчиками ездят. А только наши, таборные не хуже поют, одна Рада чего стоит, а только таборным нет свободы, так и песен нет, хоть осыпь золотом, хоть засыпь.
А поют все. И я тоже. Только вечерами, как все к костру вернутся, так все поют: кто запевает, кто вторит, а все так ладно, что из Москвы даж приезжали послушать. В городе, в ресторациях такого не услышишь. А потом и танцевать идем все по кругу, то один, следом другой, да третий, кто как горазд. Я-то страсть как люблю танцевать, да еще пока ехали, там подсмотрела, там подглядела, к своему прибавила. И цыгане-то по-разному пляшут, да и другие не все как один, а под музыку все пойдет. Ксанта, подружка моя, тоже пляшет, так и скачет козой, не остановить. Пускай скачет, после свадьбы сильно не поскачешь, а Ксанта, хоть и молодая, а уже два года как просватана, и свадьба скоро. Даже платье городское где-то выискала!
А я еще могу сказки рассказывать на ночь и страшные, и веселые и всякие разные.. А сказки наши где только не собраны. Цыгане по всему миру ходят: много слыхали, видали, да еще от себя добавили, да то, что ранее помнили. Да и другим оставим – не жалко. Так заезжаешь в какую губернию, а там тебе уже про змея о трех головах расскажут и не верят потом, что сказка цыганская, все себе припишут, небось до нас другие цыгане рассказали. Как русские говорят – почта сарафанная. Только наша юбочная еще быстрее будет. Чай на конях летит, а не пешим идет. Наши- то таборные от мала сказки слушают - лучше знают, что наше, а что нет. Коль сызмальства так значит наше.
Сказки сказками, а днем и работать надо. Как и все гадать ходим, а иногда намелешь чего языком. Мы тут с молодыми цыганочками к барыне повадились. Даже Кцаха с нами ходила – а она у нас ой какая странная. Всегда бабкой воспитывалась, да не какой-нить, а старухой Якхори, да еще и осиротела рано. Вообще она с нами мало бывает, все больше одна, да со старшими, а если отпускают может подолгу бродить где-то, все собирает цветочки, бормочет себе что-то под нос. Видели, как она разговаривает с деревьями – сначала на смех подняли, а ей хоть бы что: пожала плечами и опять за своё. А нам потом старшие накрутили за это – больше не смеемся над ней, хоть и странная такая. Танцевать не любит, и петь тож, на заработках тоже все больше одна, то по ладошке гадает, то на картах – они ей еще от бабушки достались.
Это я про то, что наша Кхаца от этой барыни притащила в табор белого котёнка – игрушку плюшевую – доброе дело, пусть хоть поиграется, она теперь все хвалиться, мол, богатая дама подарила, и подолгу с ним возится.
Хорошая барыня, слушать любит, только успевай говорить: где был, что видел, что слышал. Понравится – одарит. Не понравится – все равно одарит или гадать будем… а уж как гадаем – про то лучше молчать – ничего хорошего не выйдет, все карты чернотой пойдут. Вот недавно еще в Туле было, прошлым летом, так нагадала, что еле спаслась. А все так было. Иду под вечер в табор, курицу несу, да монет пару в руке, а навстречу гаджо на коне - кивер на голове, ментик на плече, весь при аксельбантах и только глазами по сторонам зыркает, да еще как зыркает. А я и не удержалась, дай, думаю погадаю, вдруг судьба. Говорю что положено: «Яхонтовый, дай погадаю, все про тебя знаю, что было, что есть, что будет, всю правду скажу, только ручку позолоти, брильянтовый». А он и согласился. Если б тогда знала что нагадаю - обошла бы по околице, да огородами, еще бы и картошки своим принесла бы. Так вот соскакивает он с коня, подает монеты и просит карты раскинуть. Раскинула. Гляжу – потеря большая, да безвозвратная, да ссора немалая из-за потери этой, что девка чернявая благоволит, еще и дорога близкая… И все ему и сказала и еще, чтоб потери не стало предложила травы специальной, да заговор. А он только: «Ах, чернявая! Так это ж про Марь Ильинишну! Ах, душа моя, сейчас же визит нанесу! А заговоров не надо, обойдемся!» и поскакал радостный, наверно, к этой Марь Ильинишне. Эх, а такой парень видный. Не мое видать! Да и не выйти замуж раньше Ксанты: мечтай, не мечтай.
Дошла до дому. Скоро и другие подтягиваться стали, кто что принес – хороший был день, удачный. Коней, говорят, увели, продавать завтра надо. Поели, только песню затянуть собрались, как подъехала бричка. А в ней городские и гаждо, которому гадала, а все накрахмаленные, напомаженные Вот, думаю, оно - счастье мое!
Только что-то не то, как-то смотрит счастье не по-хорошему. И сразу «кто главный?» и при всем таборе – «конь мой сдох» и на меня пальцем тычет – «она порчу навела, давайте нового коня». Тут все наши как ошпаренные подскочили, весь табор вступился, чтоб не случилось чего, они-то знают, что не то что порчу навести, а и гадать-то толком не умею – только я в этом никогда не признаюсь, придет еще, не сегодня, так завтра.
А в аксельбантах этот не унимается никак, и пошло. Господа орут, мол «правду сказала, а откуда знала-то? Сама и спортила, значит!» Слово за слово, чуть не в драку… словом, мне в Туле теперь запрещено гадать, особенно молодым гаджо в аксельбантах и на конях. Отец меня тогда хорошо побил. Он у нас вспыльчивый, а в гневе, что угодно сделает. Он когда в настроении, так и щедрый, и веселый, а как злится, так только беги, чтоб пятки сверкали. Но ничего, отходчивый. Отошел тогда, понял, что гаджо сами виноваты.
Что я все о себе только. У нас вот в Москве ртов прибавилось. С первыми проталинами одна цыганка приблудная явилась, попутчица, значит. «Карты», - говорит, - «знаю, звёзды знаю, травы знаю, приметы знаю, многое ведаю, а чего не знаю – тому научусь. Десяти зим ещё не минуло с тех пор, как начали говорить со мной карты, восемнадцати от часа рождения. Письмо знаю тоже. Анной меня называют. Мать моя – Зара, отец – Василь. Из киевских цыган я.
Учённая. Не иначе как в Москве набралась. Я вот сама выучилась. Но это тож история отдельная, чуть нечистой не признали, когда поймали за сказками – я их в альбоме записывала на память. Да, еще раньше, помню, совсем малой была, ой, отец лупил, когда узнал, что я тетка Софе целых куриц таская, а она меня грамоте учит… вообще не было мне счастья от ума да грамоты, ну а как иначе-то? Неучем-то хуже… Вот и Папуша теперь говорит, что можь меня за мои таланты представителем табора могут сделать! Ну, на все воля божья. Буду молиться!
Так вот эта Анька нам и говорит: «Одна я здесь осталась. У местной барыни пока любовную жизнь налаживала и недуги отгоняла. Ей, бедной, всё чертяки по углам мерещились. Поп приходской всё тряс пузом и брызгал водой – да так помочь и не смог. Я же полегонечку, потихонечку, словом да травками вернула ей радость в жизнь. Ну и я в обиде не осталась. Что там – нитку жемчуга речного, мелкого я честно отработала, скажу прямо, да еще прижилась до весны. Тут и война началась. А мне до дому надо, в Киев, да одной-то никак нельзя. Ну карты бы помогли мне, от беды отвели бы, где на хитрость со смекалкой положиться, где на скорость, а где тихонечко лисичкой проскользнуть по дороге поздней ночью – и поминай как звали. Только все одно, одинокой цыганке-красавице ох как нелегко может статься в пути. Но ничего – собралась. А тут весть из Москвы пришла, мол, табор на зиму на другой стороне стоит – вот я к вам и наведаться решила, может статься по пути». Складно как поет-то, а на голове-то платочек черной меткой выдает – вдова, значит…
Только тут Чорди с заработков притащилась, Эту Аньку увидала, да как на шею ей сиганет, а сама слезами умывается – они, оказывается, в хоре киевском вместе голосили, пока наш Янош ее, Чорди то есть, не выкрал. Вроде и родные-знакомые, и мне сразу Анька эта лучше сделалась, а пусть и снами бы шла. Но пока мужчины пошли совет держать, мы с цыганками за шатрами сели. Рассказала Анька, какие беды Чорди на хор киевский навела, когда сбежала, дура, чуть вовсе хор не развалился, деньги совсем повывелись. А тут кстати из Москвы хоровых сватать приехали – за нее, Аньку, после выступления такой выкуп назвали, что хоревод Василю, отцу ее, даже думать запретил – отдавай, говорит, хоть дела поправим, на ноги встанем. Так и поехала Анька через всю Россию в столицу, там и свадьбу сыграли, пышную такую, муж хороший, баловал, любил… только вот цыганки невзлюбили, ну да и бог-то с ними. Только и года вместе не прожили они с Ильей, что уж там вышло – я точно не знаю, а Анька не говорит, то ли кобыла ногу подвернула, то ли мужики побили – помер Илья, а Анька вдовой осталась, едва и женой-то побыла. А цыганки хоровые сразу языки распустили, мол, ведьма киевская порчу навела, сгубила, со свету сжила… вообщем, мать Ильи Аньку тайно на разговор вызвала и говорит, мол, давай отсюда до дому двигай, житья тебе здесь все равно не дам, век будешь в невестках ходить, а век-то будет короток, да горек. Собрала тихонько Анька скарб свой нехитрый, да тайно на окраины подалась к барыне той самой. Так вот бывает.
Теперь уж Анька с нами – толковая такая, и учит хорошо, да и Чорди повеселела – подруга все-таки, и не только Чорди, по секрету, Зор так на Аньку нашу зыркает, что не иначе как одной свадьбой в этот год не обойдется…
Так вот и живем, скоро из Смоленска уезжать, дальше кочевать, до самой Софии. Только чернил купить, да бумаги запасти, а там в дороге еще напишу, времени много, истории сами в руки идут и гадать не надо. Ясно вижу, много еще всего будет.
Май, 1812 г
